МОТИВ ИЗГНАННИЧЕСТВА В ТВОРЧЕСТВЕ ЮРИЯ КУЗНЕЦОВА

Ольга БЛЮМИНА  (Московский финансово-юридический университет (МФЮА))

Обращение поэта к какой бы то ни было теме обычно вызвано творческими причинами или биографическими обстоятельствами. Источником активной разработки темы изгнанничества в стихах Юрия Кузнецова являются оба эти фактора. Традиционный в литературе взгляд на изгнанничество как на особый вид избранности Юрий Кузнецов проводит сквозь мифологизм своего мироощущения, биографической основой которого становится, безусловно, неполнота родства, зияющее пустотой отцовское место.

Термин «мотив» в литературоведении не имеет единого определения, несмотря на очевидную его значимость и актуальность в структуре художественного произведения.

Поспелов Г.Н. характеризует мотив как «наиболее значимые, и, как правило, повторяющиеся в произведении (или во всём творчестве писателя) «опорные» художественные приёмы и средства» [9, с. 185].

Б.В. Томашевский говорит: «Тема неразложимой части произведения называется мотивом. <…> Мотивы, сочетаясь между собой, образуют тематическую связь произведения» [10, с. 71]. То есть исследователь сближает понятия мотива и темы.

А.Н. Веселовский в «Поэтике сюжетов» писал о мотиве как о простейшей, неделимой единице повествования, как о повторяющейся схематической формуле, ложащейся в основу сюжетов (первоначально – мифа и сказки) [1, с. 301].

Б.М. Гаспаров мотивом называет подвижный компонент, вплетающийся в ткань текста и существующий только в процессе слияния с другими компонентами. <…> его свойства вырастают каждый раз заново, в процессе самого анализа, и меняются с каждым новым шагом, с каждым изменением общей смысловой ткани» [2, с. 301]. Мотив понимается им как основная единица анализа.

Наиболее объёмным представляется определение мотива, которое предлагает В.Е. Хализев, не ограничивающий его существование ни индивидуальной, ни надындивидуальной сферой: «Мотив – это компонент произведений, обладающий повышенной значимостью (семантической насыщенностью). Он активно причастен теме и концепции (идее) произведения, но им не тождественен», «мотивы могут выступать либо как аспект отдельных произведений и их циклов, в качестве звена их построения, либо как достояние всего творчества писателя и даже целых жанров, направлений, литературных эпох, всемирной литературы как таковой» [11]. И далее: «сферу мотивов составляют звенья произведения, отмеченные внутренним, невидимым курсивом, который подобает ощутить и распознать чуткому читателю и литературоведу-аналитику». То есть интерпретационному этапу при выявлении мотивов, на важности которого в своё время настаивал А. Потебня [9, с.186], Хализев также придаёт большое значение. «Важнейшая черта мотива – его способность оказываться полуреализованным в тексте, явленным в нем неполно, загадочным» [11].

В заглавие темы изгнанничества можно вынести стихотворение «Вечный изгнанник», в котором заложена множественность развёртывания этого мотива, хотя и не исчерпывающая, конечно, всех его реализаций.

Стихотворение начинается оксюмороном, парадоксом – характерными чертами стиля Юрия Кузнецова: Я изгнан оттуда, где древо / Познанья роняет глагол. / Я изгнан из женского чрева / На волю – и гол как сокол [7, с. 80].

Изгнанничество лирического героя надмирно и не подчинено законам обычной логики. Он изгнан как бы предвечно. Неизбежно было рождение поэта и скитальчество его: Я изгнан из Божьего Слова / В пустые земные слова. То есть чувство это – нечто первородное, как грех. Как высшая избранность быть изгнанным на Божий свет.

Замыкание бытийного круга, которое свойственно всей поэтике Кузнецова происходит на уровне горнего и земного, причём второе естественно продолжает первое: в мире материальном божественный изгнанник становится странником отторгнутым, непонятым миром и с другой стороны – отторгающим и не принимающим мир осознанно. Страдая от такого положения вещей, он в то же время и не желает что-либо менять: Я изгнан из круга родного / В толпу, что не помнит родства, В трагической формуле мира / Я изгнан за скобки. Мой знак / Стоит одиноко и сиро, / Таращась в распахнутый мрак [7, с. 80].

И проклятие одиночеством не то, чтобы довлеет над ним в конечном итоге, а представляет единственно возможный способ бытия.

Скитальчество поэта – продолжение изгнанничества первородителей, существование его воспринимается дискретно – мгновением, искрой высшего начала, молниеносно поглощаемых вселенским мраком – Я изгнан, как искра из камня / Копытом бегущего дня; Как в воду, вхожу во мгновенье, / Но изгнан уже из него [7, с. 80].

Но подлинный трагизм раскрывается только в конце стихотворения, когда тот и этот свет меняются местами: Когда буду изгнан в могилу Из этого света на тот. // Душа с того света рванётся, / Во сне распрямляя крыла… / Но искра уже не вернётся / В тот камень, где раньше спала [7, с. 80].

В закольцованной композиции смерть не безусловна, безусловен только конец, неумолимо стремящийся к началу, однако тот свет уже не будет первоначальным раем для героя. Неожиданно тот свет превращается в могилу, начало оборачивается нулём: Но искра уже не вернётся / В тот камень, где раньше спала.

В стихотворении «У входа» путь человека превращается в путь к тому самому Слову по единственной дороге, когда на башмаки налипают только стихи. Здесь путь к изменчивому слову под пение надежд и под смешки представлен как самостоятельный выбор. Выбор, обусловленный верой в себя: Я сам в себя поверил высшей верой, / Поверьте, люди добрые, в меня [5, с. 269]. На горнюю избранность намекает только эпитет высшей мерой. Но в целом стихотворение звучит как антитеза предыдущему. В художественном мире Юрия Кузнецова вполне естественно прорастание причин из разных источников, которые в итоге множеством пересечений создают единое пространство причин и следствий, где вычленить и обособить только одно невозможно. Полюса мира всегда стремятся к слиянию и неразличимости, не переставая оставаться при этом полюсами.

Мотив бегства, решительного шага, разрыва с неопределённостью, понимаемого как шаг в реальный мир и даже отторжение мистических сфер жизни как антагонистичных действительности организует смысловое целое стихотворения «Стихи на отъезд, который не состоялся». Поскольку не может живое положится на неживое: Сколько таких нас было – в зелёном и голубом / Бледными одиночками Москву пробивали лбом! / Чтобы не видеть света, я б в землю сошёл живьём, / Но там мой отец зарытый – нам страшно будет вдвоём [5, с. 343].

В черновом варианте 4-я строка звучала так: «За каждой спиной – [край света]» [5, с. 343]., но в окончательном варианте – За каждой спиной – погоня, и нет у друзей примет. То есть всё-таки не с края света убегал лирический герой, а спасал свою осуществимость. Противоречие заголовка и содержания – черта стиля Юрия Кузнецова, исключающая одноплановое понимание события.

В 2001 году 23, 25 и 28 августа поэт пишет три стихотворения, которые объединены некоторой градацией ощущения изгнанничества. При этом стоит упомянуть ещё одно, предшествующее им стихотворение 1996 года «Затмение солнца», как бы открывающее новую линию протяжённости мотива.

Сюжет стихотворения фактически формирует причину, от которой начинается путь лирического героя. Когда он посмотрел в потемневшее солнце будто Змию в разъятую пасть.

А в стихотворении «Слепец» солнце уже вкатилось в душу героя, и в этот раз он ослеп на сорок тысяч веков, сорок тысяч веков скитания: Я бреду невидимка для Бога.

Я увидел в душе своей Солнце / В тёмном облаке звёздных быков / И ослеп во мгновение мира, / Хоть прошло сорок тысяч веков [3. с. 352]. Слеп белый свет снаружи, слеп белый свет внутри. По-видимому, Бог не может разглядеть героя в этой обоюдной тьме. Неделимое единство света и тьмы окутывает его. Полюсная вселенная – модель вертикально-горизонтального мира Юрия Кузнецова. Важно отметить, что проникающие друг в друга внутренний и внешний миры мыслятся как антитеза, взаимоисключающие понятия. И основное средство создания образа – антитеза: потемнел белый город (с усечённой семантикой потемнел, а не почернел), почернел Божий голубь, А ведь белым родился на свет (в этом образе белый-чёрный противопоставлены и семантика белого усилена эпитетом Божий, и завершена использованием лексемы свет, употреблённой в значении мир, тем не менее соединяется компонентом значения с понятием белый). Во втором же стихотворении определения чёрный нет, Солнцу противопоставлены темнота и тени, обрамляющие эпитет невидимка, как бы берущие его в кольцо. Полную темноту воплощает здесь стержневой образ ослепшего.

Казалось бы, это деление мира на чёрный и белый, однако такого деления не происходит, полюсный мир, по-прежнему несмыкаемо един.

Конечно, первое и второе стихотворение отсылают к христианскому представлению о том, что созерцание Бога превышает силы смертного человека, и Моисей общался с Богом, повернувшись к нему спиной.

Слепота лирического героя именно от невероятного открывшегося постижения, которое человеческие чувства не в силах удержать. Начинается бесконечное, усталое движение, в сердцевине пустого огня.

Продолжается мысль стихотворением «Бегущий тупик»:

Говорил тупик большой дороге: / «Не пыли! Тебя я обогнал!»

Это мы бежим, Господни ноги, / И бежит на месте наш финал [3, с. 353].

Точнее, не мысль продолжается, а движение, когда даже метонимия Господни ноги, ясно указывающая на источник движения, не придаёт ему динамики – и бежит на месте наш финал. Болезненное чувство бесполезности призвания сужается от сложных метафор до размеров городского пространства. Быт обгоняет бытие.

Однако же в стихотворении «Слабеет солнце бытия» происходит преодоление чувства бесполезности пути. Появляется некоторое серединное видение: И вот горит душа моя, Она поддерживает солнце.

Здесь образ горения, огня сочетается с образом сияния (Чтоб только солнце бытия / Набрало силы для сиянья [3. с. 353]), и даже если сгорит и жизнь моя, она станет Прометеевым огнём. Финал пути в этом стихотворении не совсем привычно для Юрия Кузнецова не стремится к началу или к бездне, что у Юрия Поликарповича часто тождественно. Финал – это именно конец, сгорание, но сгорание во имя…

Славянское мифологическое солнце – символ жизни, плодородия, благодатного света, рождающего понятие «красота», естественно соединяется с христианской символикой: Божий голубь, и лексикой прямого наименования Бога. И эсхатологическое – слабеет солнце бытия (причём, не существенно – бытия духовного или экзистенциального) – переходит в единоличную гибель, сгорание одного человека (поэта), поддерживающего огонь бытия. Все эти стихотворения объединяет образ огня – активный символ в творчестве Кузнецова.

Мотив пути в стихотворении «Ниоткуда, как шорох мышиный» реализуется как невозможность вернуться.

– Где ты был? – она тихо подсядет, / Осторожную руку склоня.

Но рука, перед тем как погладить, / Задрожит, не узнает меня [5, с. 79].

Возвращение понимается так: чтобы возвысится в духе, нужно умереть. Перейти в иное измерение – в вечность. Смертию смерть поправ. Такое понимание завершения пути встречается у Юрия Кузнецова и в других стихотворениях «Невидимая точка», «Крестный путь», «Ад над нами».

Мотив изгнанничества проявляется в творчестве Юрия Кузнецова весьма разнообразно, то явно, интерпретируя традиционную модель этого мотива, то уходя в подтекст, проявляясь непрямыми метафорами и отсылками. Амбивалентность художественного мира поэта формирует структуру модели мотива изгнанничества, который может развёртываться в разных направлениях. Но всегда стержневым будет в нём образ преодоления, прокладывающий разнообразные пути к постижению смыслов бытия.

Литература

1. Веселовский А.Н. Историческая поэтика / Вступ. ст. И.К. Горского; Сост., коммент. В.В. Мочаловой. – М.: Высш. шк., 1989. – 406 с. – (Классика литературной науки)
2. Гаспаров Б.М. Литературные лейтмотивы. Очерки по русской литературе XX века. – М.: Наука. Издательская фирма «Восточная литература», 1993. – 304 с.
3. Кузнецов Юрий Поликарпович. Русский миф: собрание сочинений: в 2 т. / Ю.П. Кузнецов, сост. Е.В. Богачков. – Краснодар: Книга, 2021. Т.1. – 2021. – 368 с.: ил.
4. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 1. 1992 – 2003. – М.: Литературная Россия, 2013. – 400 с.
5. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 2. 1992 – 2003. – М.: Литературная Россия, 2013. – 400 с.
6. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 3. 1992 – 2003. – М.: Литературная Россия, 2013. –393 с.
7. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 4. 1992 – 2003. – М.: Литературная Россия, 2013. – 496 с.
8. Кузнецов Юрий Поликарпович. Стихотворения и поэмы. Том 5. 1992 – 2003. – М.: Литературная Россия, 2013. – 496 с.
9. Поспелов Г.Н., Николаев П.А., Волков И.Ф. и др. Введение в литературоведение: Учеб. Для филол. спец. Ун-тов / Г.Н. Поспелов, П.А. Николаев, И.Ф. Волков и др.; Под. ред. Г.Н. Поспелова. – 3-е изд, испр. И доп. – М.: Высш. шк., 1988. – 528с.
10. Томашевский Б.В. Поэтика. М., 1996. С. 71. О соотнесенности понятий «тема» и мотив».
11.  Хализев В.Е. Теория литературы – Режим доступа: http://library.lgaki.info:404/2019/Хализев_Теория%20литературы.pdf