НЕДОСТУПНЫЙ МНЕ МИР ИНОГО ИЗМЕРЕНИЯ: ПАМЯТИ ЛЮДМИЛЫ ЯЦКЕВИЧ

«Недоступный мне мир иного измерения…»

26 января для всех, кто знал профессора, доктора филологических наук Людмилу Григорьевну Яцкевич (1944 – 2022), – день памяти, день рождения в Царствии Небесном. В следующем году исполнится пять лет со дня её кончины, а в этот 2026 год – 90-летний юбилей поэта Николая Рубцова – уместно вспомнить одну историю встречи двадцатилетней студентки Людмилы Калачёвой с поэтом России.

В 1966 году, ровно 60 лет назад, Людмила Григорьевна закончила филологический факультет Череповецкого педагогического института. В те далекие 1960-е и случилось это пересечение, о котором долгое время профессор рассказывала только устно, а записала воспоминание перед кончиной. Текст получил название – «Рубцов – однажды и навсегда».

Я слышала эту историю дважды, когда была аспиранткой, а затем преподавателем на кафедре русского языка и теории коммуникации в ВоГУ, правда не было в её рассказе тех подробностей, которые появились в воспоминаниях.

Будучи глубоко верующим человеком и при этом посвятившим значительную часть жизни служению науке и литературе, она иногда с некоторым сожалением и грустью говорила, что очень много времени было необдуманно прожито. Отголоски этих переживаний слышатся и в первых строках воспоминаний, где автор рассказывает об увлеченности стихами столичных авторов 1960-х, в которых не было святыни. Однако был тогда и другой поэтический поток, тихие песни поэтов от Бога: «В эти же годы в разных уголках страны стали слышны тихие голоса, в которых сокровенно зазвучала сама матушка-Русь. Но об этих поэтах мы, оглушённые громкими именами, пока не слышали.

Именно поэтому, как я себя теперь тщетно оправдываю, и произошла со мной странная история, о которой и пойдёт речь далее».

О случайном и неслучайном в жизни, о тщетном и полезном мне не раз доводилось говорить с моим университетским преподавателем Людмилой Григорьевной. Она знала много стихов, мудрых изречений святых отцов наизусть, многое чувствовала и предчувствовала. Она, филолог, литератор, мудрец, умела через речь выразить тонкое и поделиться своей внутренней правдой, рассказать о прошлом, осторожно и осмысленно преподнося истории слушателю.

Насколько мне известно, её родственники-предшественники пересекались с семьей Пушкиных, Ганнибалов, Врангелей. А она узнала об этом, изучая свою родословную. Случайно ли, но продолжая дела своего рода, ей самой выпало встретиться с большими художниками слова – Рубцовым и Беловым.

В воспоминании «Рубцов – однажды и навсегда» она лаконично, но емко повествует о судьбоносных пересечениях в пединституте с «очень интересным преподавателем – Михаилом Ивановичем Сидоренко», который спустя много лет (случайно ли?) создал «Словарь языка и рифм поэзии М.Н. Рубцова»; о первых своих выступлениях со стихами перед аудиторией сокурсников, о встрече с молодыми поэтами Вологодчины и самим Николаем Рубцовым.

В череповецком институте куратором группы Людмилы Калачевой был «увлечённый и горячий» М.Н. Сидоренко, закончивший ленинградскую аспирантуру. Из рассказа Л.Г. Яцкевич: «Мы были его первыми студентами, и к нам он относился с интересом, хотя любил и подшутить, иногда с иронией комментировал наши глупые ответы на занятиях по русскому языку. Мы на него не обижались, так как чувствовали, что это человек добрый, свой.

Кроме увлечения наукой – языкознанием, он сразу обнаружил особенную любовь к поэзии. Русскую поэзию, старую и новую, он прекрасно знал, щедро делился с нами этой своей любовью. Лекций и семинаров ему было мало для этого – всё-таки основную программу надо выполнять, учить нас фонетике, морфологии, лексикологии и другим филологическим наукам. Поэтому он стал устраивать для нас вечера современной поэзии…»

Тогда Людмила Григорьевна пристрастилась к чтению стихов, стала выступать на вечерах, а потом с легкой руки Сидоренко попадала «на заседание литературного объединения при редакции газеты “Коммунист”», познакомилась с молодым прозаиком, сокурсником Рубцова Вениамином Шарыповым (1937 – 1986). После семинара ей посчастливилось встретиться с молодым тогда студентом Литинститута Н.М. Рубцовым и испытать «какой-то мистический страх» во время знакомства.

«Мы медленно шли [с Шарыповым] по улице Сталеваров и с интересом беседовали, хотя погода была сырой, дул ветер, под ногами снежная каша. Писатель оказался очень простым и весёлым парнем. Когда мы проходили мимо кафе-столовой, он предложил погреться и зайти туда…» Там писатель «заказал красное вино в графине, салат, мясное блюдо и пирожные». Но молодой Людмиле было не по себе: «…в свои двадцать лет я никогда не ужинала в кафе с писателем, это мне казалось чем-то странным…»

В тексте воспоминаний автор проницательно описывает портрет Рубцова с его «скрытой печалью»: «В пустынный зал кафе зашёл для города необычно одетый невысокий человек. Он был в старомодном длинном пальто, цигейковой ушанке и деревенских валенках, видимо, уже размокших в такую сырую погоду. Я сразу обратила на него внимание… Незнакомец увидел нас, радостно заулыбался и стремительно подошёл к нам. Я увидела его вблизи и была поражена: на худощавом лице приветливо и даже лукаво улыбались небольшие, слегка прищуренные глаза. И одновременно внутри этих глаз я вдруг разглядела глубокую, скрытую печаль, соединённую с невероятной духовной силой. Мне стало страшно, будто я вдруг увидела ранее недоступный мне мир иного измерения, других святынь, ранее мне неведомых. Так оно и было. К сожалению, ни одна фотография не смогла бы отразить этого живого и могучего огня, который таился в глубине его взгляда. Просто иногда женская интуиция, ни о чём не рассуждая, вдруг прозревает то, что трудно понять и мудрецу. Мы, женщины, – мать-сыра земля, которая всех из себя родит и всех в себе хоронит. Нам многое дано, если глупость не одолеет…».

Умела Людмила Григорьевна в одном рассказе сразу и про земное, и про духовное, и про вечное, и про божественное сказать. Да и знала хорошо, что случайно ничего в жизни не происходит: во всём – промысел Бога.

Во время встречи с Рубцовым на нее напал страх, и он гнал её из кафе домой: «Я быстро встала и робким голосом сообщила друзьям: «Простите, мне надо идти. Меня дома ждут». Но писатели стали уговаривать студентку остаться, убеждая, что она позже будет сожалеть об уходе. Веня, как его все звали, в тот вечер даже назвал Николая Михайловича «великим русским поэтом», несмотря на то, что тогда поэта был известен только в узких литературных кругах Вологды, Череповца и Москвы (в среде сокурсников Литературного института им. А.М. Горького).

Краткие воспоминания о встрече Л.Г. Яцкевич закончила, описав свои волнение и смятение: «Я не понимала, что это за встреча была и почему она меня так волнует. Казалось, что в одно это мгновение вместилась вся жизнь со всеми своими тайнами.
Только через несколько лет я узнала, кто был этот неожиданный и странный человек. Это был поэт Николай Рубцов. Он стал поистине народным поэтом. Прожив такую короткую и многотрудную жизнь…»

Людмила Григорьевна хорошо знала творчество Н.М. Рубцова, писала о нем научные статьи: «Стихотворение «Зимняя песня»: лингвистическая структура лирического сюжета» (1997), «”Взойдёт любовь на вечный срок…” (Христианский идеал любви в поэзии Н.М. Рубцова)» (2009); «Живая и мертвая вода слова: (читая Николая Рубцова) (2015). Большая часть ее научных и духовных осмыслений вошла в книгу «Православное слово в творчестве вологодских писателей» (2019).

Она никогда не афишировала, что с юности пишет стихи, не выпускала авторских поэтических сборников, хотя именно лирика встретила двадцатилетнюю студентку с Рубцовым. Профессор не рассказывала нам в студенчестве о своей прозе, хотя именно она помогла ей встретиться и укрепить связь с Василием Ивановичем Беловым. В 2005 году в газете «Красный Север» он откликнулся на сборник «Вологодская нива», дав положительную оценку творчеству писателя. И в том же году она выпустила свой словарь «Народное слово в произведениях В.И. Белова» (2005), тесно взаимодействуя с родственниками классика.

Чтоб понять, насколько тонким, душевным и вообще другим был ученый-филолог до погружения в большую науку, следует прочитать хотя бы несколько ранних стихов Яцкевич-Калачёвой – как раз периода юности, ожидания встречи с «мистическим».

Первый снег, очень страшно, не надо.
Как трепещут снежинки. Смятение.
Суетливы они — не резвы –
Мы ещё полетаем в выси́!
Но упали, исчезли в грязи…

Первый снег, как тебе ненадёжно!
Как земля беспощадна и зла.
Для тебя ничего невозможно,
Но тревожна твоя белизна.

Первый снег, за тобою снега,
И разгулы метелей и вьюги,
Но беспомощность эта твоя
Будет чудиться в зимние сумерки.

Второе стихотворение – «Осень». Оно написано было как раз в том 1964 году, когда студентке Калачёвой было 20 лет. В нем дан зримый образ внутреннего мироощущения лирического героя – образ пожара.

А в серых окнах дождит рассвет.
Мне сколько? Двадцать? А, может, нет!
Дождя удары, как сердца гром –
Мои пожары горят кругом.
Горят пожары и так тихи,
Без суматохи и суеты.
Ах, эти листья – немой багрец!
Ужель пожары всегда конец?!

«Пожары» оказались не концом, а началом большого пути славного учителя, ученого и писателя.

Эльвира Трикоз