РАЗБИТЫЕ ЯЙЦА. ЧАСТЬ 2

Вероника БОРИСОВА

Продолжение, начало здесь

Вечерело, а до деревни Терешкино, куда мы направлялись, было ещё далеко. Это сейчас мы от города на электричке за 15 минут доезжаем, а пешком сколько идти! В общем, решили попроситься на ночлег в ближайшем селе – название уж не помню.
На окраине стоял богатый дом в пять окон. Мы постучались. Дверь отворилась, и на пороге показался рыжий мужик.
– Чего вам надо здесь, чего ходите? Здесь не постоялый двор! Пошли вон, а то собаку спущу!
В соседней – небольшой совсем избушке, слава Богу, жили более добрые люди. Нам открыла старушка-хозяйка, засуетилась:
– Заходи, дорогая, чай, устала с дороги, ещё и с ребенком! У нас, конечно, тесновато, но ты садись, сейчас молока принесу, хлебца, чем богаты, тем и рады.
Мы с мамой оглядели маленькую комнатку – на лавках вдоль стен там сидело человек пятнадцать. И при этом для нас нашлось место…
Переночевав у старушки и подкрепившись, мы продолжали путь. Накрапывал дождик, откуда-то сверху слышалось тихое, протяжное курлыканье – это журавли улетали из наших мест.
Вдруг позади раздался звонкий женский голос:
– Вера Михайловна, ты, что ли?
– Паня! А я и не знала, что ты тоже идёшь!
Оглянувшись, я увидела Прасковью (прим. жена бабушкиного дяди Николая), на ногах у нее – туфли на каблучках, на плече кожаный ридикюль. За руки она вела своих дочек, Галю и Лиду – моих сестер двоюродных. Мы все обнялись.
– А вы чего без вещей? Мы же надолго туда.
Разговор прервался совсем неожиданно. Кто-то из идущих сзади крикнул:
– Городские! Кто из города идёт – больницу в Торжке разбомбили!

Бедная мама схватилась за голову. Ведь папка мой как раз лежал там – после операции, тяжёлый совсем…
– Паня, бери мою Алю. Дочка, я скоро вернусь! Не бойся, идите с Богом!
И побежала назад через поле.
Я готова была разреветься. Какая больница, как она пойдет назад? Там же опасно!
В соседней деревне тётке Прасковье пригнали телегу – точно не помню, кто, наверное, родственники. А из еды дали кувшинчик молока.
– Пейте, девчонки, только быстрее, поздно уже. Лида, на!
Лида-то попила, и Галька тоже – медленно, как назло, пили, совершенно не торопились. Наконец заветный кувшинчик перешёл ко мне.
– Что вы там копаетесь? Допить, что ли, быстро нельзя? Поехали!
Прасковья нервно выхватила у меня кувшин. Я чуть не расплакалась – вот что значит чужая тётка, не родная мама…
В сентябре смеркается уже довольно рано, и лес становился все более мрачным и пугающим. Казалось, что вдалеке что-то светится, глазки какие-то, а еловые лапы – словно руки, которые тянутся к тебе. Мы с девчонками притихли, прижались друг к другу. Было страшно. Сидя на облучке, Прасковья лихо хлестала лошадь, и наша колесница во весь опор неслась по лесной дороге. Совсем стемнело.
Вдруг – резкий толчок – это колесо наскочило на корень, – и телега опрокинулась. Мы свалились на мокрую землю.
Плача и причитая, тетка Паня ругала нас и себя за медлительность, что не выехали засветло, тащила, поворачивала телегу, пока, наконец, не выправила ее. Как она одна это сделала – миниатюрная женщина на каблучках и с ридикюлем, до сих пор для меня загадка.

Приехали наконец в Терешкино. Там запомнилось мне многое, больше всего – большая, теплая русская печь, на которой мы с сестрами потом обогревались и сидели всю зиму. Помню мать Пани – добрую, ангельского нрава женщину, скрасившую мою разлуку с мамой, и деда, ее мужа – ворчливого и довольно прижимистого.
Мама моя, кстати, вернулась через неделю. Стала рассказывать о своих приключениях и злоключениях. А было их немало.
Помчалась она тогда, оставив меня, полем, а затем свернула в лес. Решила немного сократить путь, и пошла не по широкой дороге, а по узкой тропинке, где неожиданно встретился ей человек – наверное, из ближайшей деревни.
– Дура, да куда же ты идешь? Там дальше уже немцы! В Торжок? Так это по другой дороге, прямо идти надо!
Прибежав в город, мама удостоверилась, что больница, действительно, сгорела после попадания в нее фугаски, часть больных успели эвакуировать в безопасное место, а те, кто мог ходить – хоть даже по стенке – ушли сами.
– Куда же он мог пойти в таком состоянии? – стучало у мамы в мозгу.
К счастью, пропавший обнаружился в бомбоубежище. Папа провел там, по меньшей мере, полтора дня – без еды, воды, и ослаб страшно. С маминой помощью он еле-еле добрался до дома.
Что же они там увидели? Из окон повылетали стекла, двери были снесены с петель, а по двору, громко кудахча, бегали брошенные впопыхах соседями куры. Еды, естественно, не было.
– Надо ему хотя бы бульон куриный приготовить. Поймать курицу! – пришло на ум маме.
И она перешла к решительным действиям. Вера Михайловна Мирошкина, потомственная горожанка, уважаемый в городе человек – начальник отдела технического контроля золотошвейной фабрики, и вообще, в принципе, белоручка, с подобными ситуациями с роду не сталкивалась, но тут был вопрос жизни и смерти.
Изрядно побегав по двору, она изловила несчастную курицу, сама не помня как, свернула ей шею, ощипала, растопила печь, сварила бульон, накормила отца.
Через пару дней, когда папе стало полегче, мама отвела его в пункт сбора при больнице – всех, кого не успели эвакуировать в первый раз, сразу после бомбёжки, собрали и увезли долечиваться в другой госпиталь.
Мама снова засобиралась в дорогу. Но теперь, после всего, идти пешком было страшно. Пошла на железную дорогу, ее там знали – отец ведь помощником машиниста работал. Но поезда в Терешкино не останавливались, электричек, естественно, и в помине тогда не было. Что же делать?
– Товарный пойдет через час в Тверь. В Терешкино не останавливается, только притормозит. Но мы машинисту скажем, чтоб побольше притормозил. Будешь прыгать прямо на ходу – только прыгай в сторону и немного вперёд, чтобы не убиться!

После таких инструкций маме стало не по себе – но другого варианта добраться до деревни просто не было. Она села в подошедший товарный, поехала. От усталости чуть задремала под стук колес – и через несколько минут почувствовала, что поезд снижает скорость.
Превозмогая страх, мать сиганула на галечную насыпь. Упала, конечно, но, слава Богу, не сильно ушиблась. Встала – все целое.
Когда она пришла, не было для меня ничего радостнее – даже то, что мы не дома, что война идёт, что каждый день через деревню проходят отряды солдат на Ржев, которые ведь там и погибнут,– все для меня было не так страшно.
Пересидели мы в Терешкино зиму и весну. Солдаты, проходившие через нашу деревню, в которой был пункт распределения перед отправкой на фронт, щедро делились с нами, детьми, хлебом, топлёным маслом, сахаром. А в начале лета, когда немцев отогнали немного, вернулись мы домой в город. Разруха была, голод, мерзлую картошку выкапывали и ели. Но ничего, жизнь продолжалась…

***

Бабушкина жизнь продолжалась ещё много лет, оборвавшись незадолго до ее 91– дня рождения. Слушая тогда ее неторопливый рассказ, я думала – а ведь ее давно могло бы не быть, накрой их автоматная очередь на том поле.
Нас, мамы и меня, могло бы не быть.
Нашей Родины могло бы не быть – если бы не выстояли они тогда.
И вспоминаешь слова Христа – «А у вас и волосы на голове все сочтены. Итак, не бойтесь: вы дороже многих малых птиц» (Лк. 12:7)