ИЗ ПРОШЛОГО ПО КАМУШКАМ БЕГУ…

Ольга ПОДЪЁМЩИКОВА

* * *
Я вспоминаю без запинки
тропинки зреющего лета.
Трепещут в озере кувшинки,
как юбочки кордебалета.
Я девочка. Сачок и мячик.
Легко бросаюсь днём свободным.
Но тоненький высокий мальчик,
как лебедь в озере холодном.
Мне всё страшнее и страшнее,
я, как кувшинка, стыну в страхе.
Спасать его? Ведь я сильнее,
я побеждала его в драке.
Он выплыл. Белые пушинки
летят на сохнущее тело,
и задыхаются кувшинки
в руке, зажатой онемело.
Мы продолжаем поединок,
где каждый верит, что сильнее:
– Вот, я тебе нарвал кувшинок, –
мне мальчик говорит, бледнея.
О, как дики мои повадки!
Цветы? В траву роняю мячик
и убегаю без оглядки.
Я плачу, мальчик мой, я плачу.

* * *

За нами остаются города,
в которых мы покинули кого-то.
Холодная и тёмная вода,
и лодка у причала, и забота,
что имени не вспомнишь никогда,
как эхо не поймаешь эхолотом.
Обрывки фраз, хрустящие, как лёд,
обломки кораблей – судьбы крушений.
Ложь покаяний, холод возвращений
и встречный ветер – тот, что флаги рвёт.
Полёт свободы, искренность пути.
И имена всплывают реже, реже…
Но только раз когда-нибудь пройти
по улочке кривой на побережье.

* * *
Огни кораблей и бессонница, запахи моря.
Хромая, спустился закат по спине Аю-Дага
туда, где скитаются души, с забвением споря,
где сказано всё, что не знают перо и бумага.
Огни кораблей — вы глаза моей давней печали.
Души властелины — кому вы мигаете странно?
Вдыхаю, как пёс, этот воздух ночной на причале,
скитаюсь без дома, без пристани и — беспрестанно.
Волна по-собачьи крадется лизнуть тебе руку.
Огни кораблей — будто звёзд умирающих пламя.
И все, что люблю в этой жизни, — ветра, и разлуку,
и запах прибоя, и тёмную рябь под ногами.

* * *
Все случается слишком поздно.
Чтоб стихами не жечь бумагу,
уезжаю к пальмам, и звездам,
и к цикадам, и к Аю-Дагу.
Ты в судьбе моей лишь прохожий?
Почему же грущу невольно,
когда ветер целует кожу,
когда тело целуют волны?
Мне держаться за чью-то руку
так легко было только в детстве.
Почему же тогда разлука
слишком напоминает бегство?
От любви к безрассудным волнам
корабли так тоскливо воют.
Ты мой царь или мой невольник?
Но ни в чем тебя не неволю.
Не давая клятв и обетов,
ни твоей не став и ничьею,
я простилась с тобой, как с летом.
А зимой я жить не умею.

* * *
Теперь я знаю, как это бывает,
когда в ночи летящие трамваи
скользят по снегу, будто по весне.
И мы с тобой встречаемся во сне.
И мост дрожит, и поезда уходят,
и к берегу приставший пароходик
беспомощен – к окну прилипший лист.
И сон последний видит машинист.
И спят стрекозы – в ивах, в тине, в иле.
Глотаю слёзы. Вы меня забыли.
Под соснами костёр на берегу.
Из прошлого по камушкам бегу…

* * *

Заколки из прически выну —
и рухнет золота обвал.
Стихия, чуждая мне, — рынок,
стихия родственная — бал.

Не утруждаясь ношей лишней,
иду — походка все легка.
Стихия родственная — личность.
Стихия чуждая — толпа.

И, позабыв былое горе,
я вглядываюсь в глубь небес.
Стихия, чуждая мне, — город.
Стихия родственная — лес.

Непостоянная, как детство,
на груз веков махну рукой.
Стихия родственная — бегство,
стихия чуждая — покой.

Там, где злодейство, лицедейство
творят привычную им месть,
стихия чуждая — лакейство,
стихия родственная — честь.

И среди смуты и разлада,
как ни суди и ни злословь,
мной правят искренность, и радость,
и предков солнечная кровь.

* * *
Был дом. Была мама.
Был запрет возвращаться домой поздно.
А над домом прямо, над крышей прямо,
висели гроздьями звёзды –
тяжёлые, белые, как яблоки недозрелые.
И стучали по крыше, чтобы кто-нибудь вышел
и загадал желание, зная заранее,
что желаний у нас мало –
их исполняет мама.
Я всегда одного и того же желала:
чтобы мама не умирала,
чтобы жизнь в нашей жизни совсем ничего не меняла –
разве этого мало?
А потом я еще желание загадала:
чтобы можно было домой возвращаться поздно.
Если б я знала,
что только его и исполнят звёзды!

* * *
Море белыми барашками –
вновь тревога рыбаку.
Я в косыночке ромашковой
поднимаюсь к маяку.
Собираются все девушки
милых ждать у маяка,
ну, а я встречаю дедушку –
деда, грека-рыбака.
Море Черное – зелёное,
и со склона босиком
детство, рыжее, солёное,
покатилось кувырком
прямо к морю, прямо к бережку,
смотрят девушки с тоской,
как причаливает дедушка –
волк отчаянный морской.
Он еще не знает старости,
прочны сети, стать вольна,
и кидается от ярости
в ноги дедушке волна.
Как рыбачка, знаю море я,
поимённо – корабли.
И, доплыв до акватории,
добираюсь до земли.
Я от рук отбилась начисто,
на спор бухту переплыв,
по скале отвесной метров ста
забираюсь на обрыв.
Я не знаю слез, и белым днём
мне невзгоды не страшны,
просто я девчонка с Северной,
что за бухтой, стороны.
Пусть поглядывают девушки,
милых ждут у маяка,
ну, а я встречаю дедушку –
деда, грека-рыбака.

Сергею Гончарову
Лето, сад, там зреют сливы,
море, детство, синь и зелень,
люди, скользкие, как рыбы,
выплеснулись к нам на берег.
Крепко высушены сети,
жарко трескаются губы,
и нам весело – мы дети,
и ещё никто не умер.
И ещё никто не верит,
что удачи не спасают,
что недетские потери
нас по свету разбросают.
Что ещё придется где-то
нам узнать тоску и горе.
Что уже проходит детство,
необъятное, как море…

Ольга Подъёмщикова (1961-2000) при жизни не издала ни одной книги. Её стихи публиковались только в                                                    тульских областных изданиях. Первый сборник, собранный её друзьями, вышел только после смерти Ольги.                                                Она была довольно известным тульским журналистом, очень активным, деятельным человеком. Всегда что-                                              то организовывала, кому-то помогала. Ольга и двое её коллег-журналистов погибли при пожаре.                                                              Обстоятельства их гибели неизвестны до сих пор.

В стихах Ольги Подъёмщиковой бьётся, трепещет тоска по красоте. Красоту она вновь и вновь извлекает из-                                              под обломков жизни, памяти и снова учится её видеть, чувствовать, понимать.

картина Архип Куинджи