НОВАЯ ЭКСКУРСАНТКА

Артем ПОПОВ

Максим проглотил обезболивающую таблетку: в висках и затылке давило. Упаковку спрятал во внутренний карман любимого клетчатого пиджака. Как актёр выходит на сцену, так и экскурсовод – на маршрут: людям нет дела до его проблем – знай рассказывай, развлекай!

Максим Елисеев десятый год работал преподавателем истории в альма-матер, а экскурсии по городу стали его общественной нагрузкой. Об этом его просила бывшая однокурсница Лена, которая заняла в мэрии должность начальника отдела туризма. На конкурс городских экскурсоводов она буквально уломала его:
– Максик, дорогой, выручай, мне нужен этот проект, иначе я тут долго не задержусь, – почти умоляла Лена, заглядывая в глаза. Как можно было отказать?

На конкурс мало кто заявлялся, потому что за экскурсии не платили, а где сейчас найти дураков, чтобы даром согласились работать?.. Дураком оказался Максим, причем дураком в кубе. Он уже третий год бесплатно участвовал в этом мероприятии.
Показывать в городе было, прямо сказать, особо нечего: типичная провинция, тупиковая станция на железнодорожной ветке – дальше поезд не шёл. Каждая вторая семья в городе связана с военным предприятием. Город, основанный советской властью в середине тридцатых годов, в шутку называли «спальным цехом завода». Однако немногочисленных туристов из-за секретного производства на завод не пускали, разве что в музей предприятия. А что там? Скукота.

Максим – он же историк, пусть и специализировался по средним векам, – находил интересные дома с необычными судьбами, и как-то втянулся в это дело.

– Лучше бы уроки с Лёшкой делал! Балбесом растёт. Опять тройку притащил, между прочим, по твоей любимой истории! – уколола в очередной раз жена Светка, которая была значительно моложе Максима. С ней он познакомился в институте, она его бывшая студентка. Сын Лёшка учился в лицее, но не тянул на лицеиста: тройка – его любимая отметка. Приходя домой, он ложился на живот и залипал в телефоне в бесконечных играх. А Максим готовился к очередной экскурсии.

Что же его так увлекало? Иногда собственный интерес. Бывшая институтская библиотека, где он проводил уйму времени на первых курсах, находилась в здании сталинского ампира: массивные колонны, лепнина в виде виноградных гроздьев, тяжёлые люстры на потолке. Что там сейчас? С чьей-то лёгкой руки библиотека превратилась в отель. А заглянуть внутрь – вместо стеллажей с книгами стоят кровати? В общем, его личная история тоже переплеталась с историей города.

Прогулки по «старому» городу Максиму нравились. Это стало отдушиной: он отдыхал от надоевших лекций и семинаров, от студентов, однообразия.

Максим с детства помнил этот микрорайон. «Деревяшку», в которой жила его семья, давно снесли, и он по старым тополям угадывал, где находился когда-то их подъезд, родные окна. На этой улице он учился кататься на велосипеде, однажды не удержался, упал на асфальт. Впервые увидел алую кровь на коленке. Чуть обморок тогда не случился! И сейчас он боится крови…

Асфальт на улице детства в трещинах, словно в морщинах, мелкие камушки на поверхности стали ещё более выпуклыми. Так и в памяти: проявляются детали из прошлого яснее, чем раньше.

Максима затягивала повседневная история города. Теперь ему даже казалось странным, что раньше он совсем не интересовался этим. Студентом танцевал с друзьями в ночном клубе, а оказалось, что в этом здании в войну был военкомат, откуда уходили на фронт его сверстники.

Рядом был первый в городе театр. Потом на его месте в лихие девяностые открыли рынок. Максим прекрасно помнил, как студентом, пританцовывая на картонке, примерял зимой новые джинсы: не было тогда на рынке тёплых примерочных кабинок.

На экскурсии Максим рассказывал о репрессированных работниках театра. Реквизитора обвинили в шпионаже в пользу Японии! Арестованных актёров увозили прямо из гримёрки. Навсегда…
– Может, где-то здесь памятную табличку установить? – предлагали на экскурсии ветераны, которых зацепила эта история. И продавцы рынка разинули рты: никак не думали, что работают в театре драмы с такой драматической судьбой.
За три года, что он водил экскурсии, городские власти снесли рынок и решили построить пятиэтажку. Новейшая, так сказать, история.

В этом году экскурсия захватывала квартал города, где был Северлаг.
Город и завод строили заключённые, в основном «политические». Максим сам, к стыду, только недавно узнал, что на месте «хрущёвок» стояли бараки женского отделения Северлага.

В городской газете ещё в девяностые годы начали публиковать воспоминания старожилов, которые описывали чёрные колонны заключённых – они шли непрерывным потоком на работу, сопровождаемые конвоирами. Никто до сих пор точно не знает, сколько погибло заключённых при строительстве завода. Хоронили за городом, без гробов, в траншеях, сейчас там проходит оживлённое шоссе в дачные кооперативы. Очень часто в этом месте бьются машины. Не успокаиваются души…
Таких, как Максим, раньше называли общественниками, теперь придумали модное слово «волонтёр».

– Кончай с экскурсиями, – пилила жена. – Хватит уже волонтёрить без толку!
Максим и сам хотел завершить бесплатную работу: «Всё, сегодня веду последнюю группу».

Таблетка помогла: в голове просветлело. К назначенному часу собралась приличная толпа. К женщинам разного возраста прибился только один мужик.
– Добрый день! Приветствую вас на авторской экскурсии «Тайны десятого квартала»! Наша прогулка продлится около часа, завершится на этом же перекрёстке, – так обычно начинал каждую экскурсию Максим.

Он сразу обратил внимание на невысокую худую женщину с рюкзаком, которая держалась немного в стороне от группы. У неё был благородный профиль, копна седых волос, бледное лицо. Она рассматривала улицу так, словно видела её впервые.

Максим показал один из первых домов, построенных ещё в то время, когда город был рабочим посёлком при заводе. Рассказал историю, которую ему поведал старожил: в этом одноэтажном бараке раньше находилась больница, один из хирургов Северлага в банках со спиртом коллекционировал аномальные органы: увеличенную печень, чёрное лёгкое, иные уродства. Это здание и до сих пор служит медицине, теперь здесь кожный диспансер.

На экскурсию приходили в основном пожилые. Они могли задать вопрос, на который Максим не знал точного ответа, мог только предположить.
– А из какого дерева построен этот дом? – с хитрой полуулыбкой задавала вопрос женщина одного с Максимом возраста. Она с любопытством следила за его реакцией. Зачем? Чтобы он обратил на неё внимание?
– Сосна или ель. Лиственницу использовали при постройке цехов завода, – Максим не стушевался. – А теперь давайте перейдём к следующему перекрёстку.
Он шёл впереди, группа поспевала за ним. Потом Максим вставал на поребрик, чтобы его было лучше видно, подкручивал колёсико на громкоговорителе, висевшем на груди. Показывал старые фотографии – как раньше выглядела эта улица.
Ветераны зачастую могли добавить что-то интересное.
– Вот, видите колодезный люк? Раньше здесь стояла колонка, мы набирали воду в вёдра. Маленькими были – так по половинке ведра наливали, больше родители не разрешали, чтобы мы пуп не сорвали, – вспоминала одна из бабушек. Кажется, она даже помолодела, когда рассказывала. – Удобств никаких не было ведь в домах. Топили плиту, чтобы нагреть воду, сварить. Но все ребята из нашего двора выросли рукастыми, никто не спился, не попал в тюрьму.
А женщина с рюкзаком всё смотрела по сторонам, словно кого-то искала.
– На месте «Пятёрочки» стояли бараки Северлага. Этим заключённым ещё повезло: остались живы. Рядом был суд. В подвале расстреливали и трупы вывозили за город, – делился страшными подробностями Максим.
Экскурсия закончилась уже в лёгких сумерках. Ветераны продолжали вспоминать свою молодость – Максим давал время высказаться каждому. Никто не хотел расходиться, экскурсия перетекала в какой-то ностальгический клуб. А Максиму нужно было срочно домой: названивала жена, наверно, Лёшка опять провинился.

К Максиму подошла женщина с рюкзаком.
– Сердечно благодарю вас за экскурсию! Я приехала из Москвы, по совету знакомого пришла к вам, – женщина назвала одного преподавателя. – Меня зовут Нина Ивановна, моя бабушка находилась в заключении в вашем городе, до сорок второго года, до своей гибели. Вы сегодня показали место, где стояли бараки. Там, наверно, прошли её последние дни…

В глазах Нины Ивановны блеснули слёзы, она достала носовой платок.
Вот такого поворота Максим не ожидал: на экскурсиях ещё никто не плакал. Он, конечно, вызвался проводить новую знакомую до гостиницы – она была рядом с его домом.

– Бабушка с дедушкой жили в центре Москвы, окна выходили на Тверскую. Работали в архитектурном институте. В тридцать седьмом бабушку осудили по пятьдесят восьмой статье. Дедушку не тронули – заступился кто-то из старых большевиков. Семью выселили на окраину, в коммуналку. Дед, архитектор, стал работать дворником при туберкулёзной больнице! Никуда его больше не взяли. Он один растил мою маму – ей было шесть лет, когда всё произошло.

Максим не прерывал Нину Ивановну.
– Тяжело вспоминать. Дедушка не мог спокойно слышать названия вашего города. И родители не смогли приехать сюда, в город-убийцу… Теперь их уже нет. А я решила побывать… в конце жизни… У меня рак сердца.
Она говорила об этом обыденно.
– Рак сердца? Такое бывает? – Максим остановился от неожиданности.
– Бывает. У меня уже были две операции, третью не выдержу. Я должна была сюда приехать… за всех. – сказала Нина Ивановна.

Пять лет назад местный предприниматель, хозяин асфальтового завода, построил небольшую часовню на кладбище, чтобы замолить, может, и свои грехи, и установил памятник из чёрного гранита с надписью «Невинным жертвам Северлага».
Они давно стояли на крыльце гостиницы.
– Но ведь никто не знает…
– Я знаю… Вы, как видно, добрый человек, замечательный экскурсовод. Ваше дело нужное. Может, припомните историю и моей семьи… Вот вам – на память, – она протянула небольшой бумажный пакет.

На первом этаже гостиницы был ресторан, из приоткрытых окон доносилась музыка, слышались весёлые крики, и никому не было дела до худенькой женщины с рюкзаком, которая поднималась в свой номер.

Дома жена с порога закатила Максиму скандал, и только перед сном он заглянул в подаренный пакет: в нём лежал вязаный медвежонок с глазками-пуговками, а на груди было пришито алое бархатное сердце.